Диафрагма совсем заросла. Ясно проступали мышцы и сухожилия. Рубец на желудке рассосался — никаких следов. И кровь, заливавшая волость, исчезла: отдельные черно-краевые сгустки с каждой секундой бледнели и таяли.

— Ох, так и растак, — сказал анестезиолог. Он заглянул через плечо.

Варвара уничтожающе посмотрела на него. Он крутил головой.

— Ох, этак и разэтак.

— Надо зашивать, — нарочито громко сказала Варвара.

Полозов очнулся.

— Да-да, конечно…

— Виктор Борисович, — протянула Галя, — я ничего не понимаю.

— Я тоже, — мрачно отозвался он.

— Ох, так-так и еще раз так, — сказал анестезиолог.

Зашили быстро, хотя Полозов не торопился — накладывал стежки машинально.

Потом он бросил держатель, задумчиво стащил перчатки.

— Остальное — сами.

Варвара понимающе кивнула.

— И снимите повязку с ноги. Она ни к чему. — Взгляд его остановился на лице парня. Тот дышал спокойно, ровно. — Голова, я думаю, в порядке. Трогать не надо. Варвара Васильевна, закончите — зайдите ко мае.

— Елки-палки, — сказал анестезиолог, видимо, исчерпав словарный запас.

Затем они сидели в дежурке. Полозов курил. Варвара принесла чай. За окном была плотная ночь. На столе вод лампой лежала история болезни.

Молчали долго. Наконец Варвара спросила:

— Что будем писать, Виктор Борисович?

Он вяло ответил:

— А что писать? Характер травм, характер операции в полости и на конечностях.

— Он уже завтра будет ходить, — сказала Варвара. — Вспомните Анциферова.

Полозов прищурился. Варвара поспешно добавила:

— Нет-нет, фамилия другая. Я смотрела. И кроме того, Анциферову за сорок, а этот совсем молодой.

Полозов криво усмехнулся.

— Значит, так. Запишем полость… Запишем, что голова в порядке. Ошиблись на «скорой». А перелом… Запишем не перелом, а вывих…

Варвара отхлебнула чай.